Darius - красивые фото, картинки, и не только (aramis7) wrote,
Darius - красивые фото, картинки, и не только
aramis7

10 летъ назад..

"От бандита до царя через официанта и командарма"

Сибирский цирюльник
Сегодня в Кремле — премьера фильма Никиты Михалкова "Сибирский цирюльник". Специальный корреспондент Ъ ВАЛЕРИЙ Ъ-ПАНЮШКИН побывал у режиссера в рабочем кабинете.

— Я вас уничтожу! — Никита Михалков стоит посреди своей приемной и говорит в телефонную трубку высоким, сипловатым, но очень спокойным голосом.— Я вас уничтожу!
Рядом на огромном круглом столе навалены кучи пригласительных билетов. Какие-то девушки, занимающиеся рассылкой, какие-то случайно проходившие мимо работники студии,— все замерли.
— Большой зверь,— говорит Михалков в телефон,— долго ждет, а потом бьет наверняка. Я считаю, что никто не вправе публично обзывать б...ю меня, режиссера и члена Президентского совета. И я добьюсь, чтобы вас лишили лицензии, даже несмотря на то, что вы очаровательная женщина.
Михалков говорит все это программному директору радио "Серебряный дождь" Наташе Синдеевой. Синдеева звонит извиняться: в ее эфире ведущий Александр Гордон действительно обозвал Михалкова этим самым словом на "б".
Мне, правда, непонятно, почему звонит она, а не Гордон. Но еще непонятней, почему Михалков не уйдет говорить все это в свой кабинет. Я действительно чувствую себя так, будто случайно оказался в клетке, где лев употребляет на завтрак какого-то маленького зверька.
Тем временем разговор заканчивается. Михалков оборачивается ко мне и абсолютно благожелательным, но без тени снисхождения, тоном говорит:
— Вы меня ждете? Заходите, пожалуйста.
Черт побери, он же актер. Как я мог забыть.
В кабинете Никиты Михалкова все стены от пола до потолка увешаны картинами, дипломами, афишами. Стол уставлен бронзовыми статуэтками и завален бумагами. Играет невидимая музыка, и целая корзинка пультов управления невидимыми видео- и аудиоприборами стоит на журнальном столике.
Я сажусь в мягкое кресло:
— Как вы придумали этот фильм?
— Я уже не помню. Сценарию десять лет. Мне давно хотелось снять картину о юнкерах. О том, что такое здоровая, жеребячья, полудетская, но полная достоинства жизнь этих мальчиков, которые потом становятся русскими офицерами. Еще я люблю посмотреть на Россию глазами иностранца. Так мы можем увидеть ту Россию, которая для нас на самом деле является естественной, но забытой.
— Россия "Неоконченной пьесы для механического пианино" и Россия "Сибирского цирюльника" — это одна и та же страна?
— Одна и та же страна, но разные люди. Наверное, это просто я так изменяюсь с годами. В 74-м мне было интересно рассказывать про рефлексирующих людей с чеховской интонацией, про дядь Вань, про мучительное, но трогательное переваривание жизни. Теперь мне интересно про юнкеров, из которых не может вырасти Платонов. Россия — как вам объяснить? — это полифония такая. Это рефлексирующий Тригорин и неистовый Рогожин вместе.
— Кстати, о том, как вы изменяетесь с годами. В своих фильмах вы сыграли бандита, доктора, официанта, командарма, царя...
— Очень естественный путь, вам не кажется? — Михалков смеется.— Действительно смешно. От бандита до царя через официанта и командарма.
— Это что, отражение роста вашего социального статуса?
— Да, но не в этом дело. Я не разочаровался в жизни и не устал от нее. Мне интересно жить в России, и чем дальше, тем интересней. Я не ощущаю упадка. Я переживаю вместе со всеми падение нравов, но, как очень любил повторять Ильин, не надо ругать время, мы для того и рождены, чтобы созидать время, хорошее и справедливое. Другой разговор, что нужно противостоять средствам массовой информации, нагнетанию катастрофизма, новостям, которые начинаются с того, что в подъезде дома такого-то тремя выстрелами в затылок... Но если на секунду остановиться, выключить телевизор и пойти в Третьяковскую галерею или в театр, вы обнаружите, что жизнь не умерла. То есть она тяжела, но это не значит, что ее нет. Она может озлоблять только того человека, который не верит, что уныние и отчаяние — это смертный грех.
— Вы говорили, что новый фильм хотели бы снять о войне. Великой отечественной. Кого бы вы там сыграли? Сталина? Жукова?
— Простого солдата.
Я не успеваю задать следующий вопрос. Дверь тихонько приоткрывается. В кабинет просовывается взъерошенная голова и говорит: "Никита Сергеич, Ястржембский звонит на четвертой линии".
Михалков включает на телефоне громкую связь. Опять что-то вроде маленького спектакля? Или он подчеркивает, что ему нечего скрывать?
— Никита,— говорит телефон голосом Ястржембского,— ты обещал мне билеты на премьеру. Так где же они?
— Я обещал,— отвечает Михалков,— значит, будут.
— Международный валютный фонд тоже обещал России денег.
— Ты меня, Сережа, с Мишелем Камдессю не путай. Я если что обещал, значит, сделаю.
Их разговор на этом заканчивается. Наш — продолжается.
— Осветители на "Мосфильме" рассказывали мне, что вы их выгнали со съемочной площадки. За что?
— Не помню. Наверное, за атмосферу. Если созданию особой атмосферы на площадке не способствует или мешает личность ли, коллектив или какая-то профессиональная команда, эта команда должна безоговорочно капитулировать и уйти. Оператор отвечает за изображение, я отвечаю за все. Если Пашу Лебешева устраивает, как стоят приборы, у него претензий к осветителям нет. Но если при этом не создается атмосфера, если осветители во время съемки тихо переговариваются, вместо того чтобы быть для актера публикой, помогать ему играть, они не будут у меня работать. Так нельзя.
— А чего нельзя вам на съемочной площадке?
Михалков задумывается надолго:
— Нельзя начинать снимать, если не готов. Снимать только потому, что уезжает актер или уходит солнце... Все равно потом выкинешь. Еще нельзя следовать сиюсекундной эмоции, если она может разрушить атмосферу.
— А бунты на съемочной площадке бывали?
— Видите ли, в чем дело, я никогда не требую от людей больше того, что могу сделать сам. Это их дисциплинирует. Если я буду требовать, чтобы они работали, а сам в это время спать, конечно, они не будут слушаться. Но люди видят, что во время съемок я сплю по три часа. И люди уважают это. И знают, что, если хотят работать, должны работать, как я.
— Почему вас слушается пятитысячная массовка, а меня не слушается даже десятилетний сын?
— Я лидер по натуре. Я режиссер. Это черта характера. И потом, когда ставишь ясные задачи, люди увлекаются и готовы на все.
— Смысл вашей реформы кинематографа в том, что вы пытаетесь заставить всех работать?
— Да! Именно так. И это очень не нравится. Проще жить, как раньше.
— А вам на съемочной площадке бывает стыдно?
— Бывает довольно часто. Мне, например, неловко вспоминать чудовищную ситуацию с дымами в Сибири. Бестолковый пиротехник все напутал. Я сорвался, получилась шумная и некрасивая сцена.
— А случай, которым вы гордитесь?
— Их тоже много. Например, когда комендант Кремля не поверил, что по площади шагают артисты, а не курсанты кремлевского училища.
— Знаете еще что,— говорю я,— совсем недавно я был в командировке в Костроме, видел нищий город, безработицу, уныние и лень. А вы видели там военное училище, надежду на возрождение России... Где?
— В Костроме,— отвечает Михалков.— У нас с вами просто разные глаза. Вы видите наполовину пустой стакан, а я — наполовину полный.
— Никита Сергеевич, никто, кроме вас, не снимает сейчас в России кино такого масштаба. Почему? Чем вы лучше других?
— Я думаю,— Михалков закидывает ногу на ногу,— что просто очень многих это время перемен лишило воли жить. Все вступили в партию мести. Истребили Союз кинематографистов, традицию, прокат, кинотеатры. Потеряли не только возможность, но и желание что-то делать. А у меня — крепкая команда. Мы собрались и встали спина к спине. Не предали традицию. Не предали профессию. Я продолжал писать к каждому своему сценарию экспликацию, подробно расписывать, как представляю себе свет, цвет, костюм, психологическое состояние актеров, режим на натуре, закат, восход. Это есть профессия. И когда люди видят, как я к этому отношусь, они уважают и то, что я делаю, и свой собственный труд. Поэтому ни один человек не ушел от нас добровольно. Поэтому журнал Variety назвал нас самой надежной кинопроизводящей студией в России, на второе место поставив "Мосфильм". Мы не крадем. Мы профессиональны. Однажды договорившись о цене, мы придерживаемся ее. И, если вдруг наши расходы оказываются больше, мы не требуем от наших клиентов, чтобы те доплачивали что-то сверх договора, потому что сами, значит, ошиблись в расчетах. Мы полны благородства и достоинства. И поэтому мне доверяют деньги.
— Скажите, какой фильм снимать легче — маленький или большой? "Пять вечеров" или "Сибирский цирюльник"?
— Без разницы,— отвечает Михалков, а потом задумывается.— Нет, ну конечно, есть разница. Вообще что бы то ни было всерьез делать очень трудно. Потому что всегда упираешься в проблемы. А меняется просто их качество, стоимость и ответственность за их разрешение. Когда у тебя бюджет 43 миллиона долларов, из которых 33 принадлежит твоим партнерам, а не тебе, и на карте стоит еще и репутация... Вот и вся разница между маленькой картиной и большой. Другое дело, что масштабом заражаешься. Раньше мне никогда не приходилось снимать картины такого масштаба, и я заразился этим. Это потрясает, это притягивает.
Я спрашиваю Михалкова, правда ли, что, уговаривая Джулию Ормонд сниматься в фильме, он сулил ей что-то вроде прыжка с самолета без парашюта.
— Я говорил ей правду,— Михалков снова закидывает ногу на ногу.— Я ей сказал: "Джулия, это риск. Это гигантский риск. Я предлагаю тебе рисковать на равных со мной. Представь себе, мы летим в самолете и выпрыгиваем из него без парашюта, уповая только на то, что либо у нас крылья вырастут, либо мы упадем на какой-нибудь снежный склон и покатимся, а не разобьемся, либо еще что-то... Но парашюта у нас нету. Мы начинаем гигантскую работу в стране с разрушенным кино. Двадцать шесть недель тебе придется пробыть в России".
— А что в Джулии Ормонд такого?..
— В Джулии Ормонд как раз-то и нет ничего такого, поэтому я ее взял. Она не похожа на звезду. Ее красота и обаяние не бросаются в глаза, а становятся видны только со временем. В ней есть тайна, с одной стороны, а с другой стороны, она потрясающе подготовленная актриса. При этом мне ужасно много приходилось ей объяснять, и она искренне ничего не понимала про русскую женщину, про жертвенность, про отношения... Для нее действительно бизнес есть бизнес, а любовь есть любовь. Она действительно находит нормальной всю эту американщину. Прагматизм, пробежка по утрам, офис, ланч, парти, капля виски — много воды и льда, сон, секс два раза в неделю. Нормальная, здоровая жизнь... И правда, нормальная. Поэтому американцы и живут дольше, чем русские. Поэтому в Америке безумного поступка ради любви добиться трудно. Зато в России безумных поступков ради любви сколько угодно. От Парфена Рогожина и князя Мышкина до нашего юнкера Андрея Толстого. Ведь ему просто надо было рассказать правду. Но он почему-то не может представить себе себя, рассказывающего на суде, как он влюбился, и как они провели ночь, и как он хотел жениться, и как он услышал, что она называет его мальчишкой... Джулии Ормонд это нужно объяснять, а нашим актерам этого объяснять не надо.
— Вы,— говорю,— сменили оператора прямо во время съемок. За что?
— Понимаете,— Михалков разводит руками,— кино — это профессия плюс еще что-то. Франко ди Джакомо, с которым мы снимали "Автостоп" и "Очи черные", который работал с Феллини и Антониони,— очаровательный человек, замечательный профессионал. Тонкий, точный, мужик прекрасный, товарищ замечательный. Но, когда мы сняли Сибирь и я посмотрел материал, чего-то не хватало. Впереди у нас была Москва зимняя, Москва летняя, юнкерское училище, Масленица. И я подумал: сколько же мне ему придется объяснять? Петрова-Водкина, Кустодиева, Сомова, Венецианова объяснять. То есть мне нужно будет минимум полгода держать его в России, заставлять его нюхать снег, ездить с ним на выбор натуры, а самое главное — водить его в Третьяковскую галерею.
Вот мы с вами, мало знакомые люди, можем сказать: "Это в начале ноября было, до праздников", и мы уже все знаем, какие имеются в виду праздники. Я могу сказать оператору Паше Лебешеву: "Паш, вот помнишь, как у Кустодиева?", и он помнит, как у Кустодиева. А кулачный бой? Трудно представить иностранному человеку, что двести сорок мужиков на морозе раздеваются догола и дубасят друг друга по морде, а потом вместе пьют водку, плачут, извиняются и встречают Прощеное воскресенье. На вопрос, зачем они это делают, мы с вами оба разведем руками и скажем: "Old russian tradition..."
Михалков делает паузу и говорит, разве что только не подмигивая:
— А фильм-то правда понравился?
Газета «Коммерсантъ» № 25(1669) от 20.02.1999

Сибирский цирюльник
Tags: Конец ХХ века
Subscribe
Buy for 50 tokens
1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20. 21. 22. 23. 24.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments